О приведении к очевидности как доказательстве в реальности

 

Принцип бритвы Оккама

Действительно, чтобы доказать, что в каком-то процессе реализуется такой-то механизм, надо отбросить все другие механизмы, доказать, что они здесь не работали. А мы вроде бы положились только на естественность и очевидность одного механизма. Так-то оно так, но, с другой стороны, все же, видимо, следовало бы учесть, что об истинности религиозных представлений не свидетельствует достоверным образом ничто. Тогда с какой стати вообще о ней говорить? Ее реальность мыслима? Но мало ли о чем можно вообще помыслить? Например, о кентаврах (или телепузиках). Не обязаны же мы специально доказывать их отсутствие только лишь на том основании, что о них ходят или ходили разговоры! Как раз по такому случаю высказался однажды Шелли [6]: «Говорят, возможно, что мы будем продолжать наше существование таким образом, который в настоящее время для нас совершенно непостижим. Это в высшей степени неразумное предположение. Оно налагает на сторонников уничтожения (т.е. противников вечной души. - В.Г.) тяжесть доказывать отрицательное в вопросе, в то время как положительное здесь не подтверждается ни одним аргументом и по своей подлинной природе находится за пределами человеческого постижения. В самом деле, достаточно легко составить какой-либо тезис, относительно которого нам ничего не известно, - и не особенно нелепый, и сам по себе непротиворечивый, - а затем требовать его опровержения!»

То есть рассматривать и критически оценивать надо все-таки реалистичные механизмы, а не все абстрактно возможные. Если уж не получится с обычными, тогда, возможно, придется обратить внимание и на необычные механизмы, а пока хорошо получается с обычными, не сверхъестественными. Это есть естественное и необходимое для науки о реальности требование принципа бритвы Оккама.

Фифти-фифти, или Вероятностная оценка альтернатив

Во-вторых, все же и этот ограничивающий серьезно рассматриваемые варианты довод - требование реалистично­сти механизма - часто отвергают, что формально всегда имеют право сделать. И доводят этот «плюрализм» до полного равноправия всех абстрактно возможных конструк­ций. Часто невозможность в неисчерпаемом мире строго доказать какой-то механизм и отвергнуть другой, хотя бы и самый несуразный, неявно представляют так, как будто эта невозможность оставляет равную возможность, вероятность для конкурирующих гипотез, так сказать, пятьдесят на пятьдесят, фифти-фифти. Это, разумеется, совершенно беспомощно и неверно методологически.

Вообще требование совершенно полной доказанности всего относящегося к делу, а это значит - всего на свете, - пытаются предъявить к познанию реальности по недоразуме­нию, смешивая познание реальности с математикой, пытаясь распространить математическую строгость и критерий доказанности на познание реальности. Следующие из этого требования следствия стоило бы обратить против недоволь­ных нематематической неполнотой реальных доказательств, предложив им, например, прекратить пользоваться вилкой до тех пор, пока они строго однозначно не докажут хотя бы себе, что в следующий раз, независимо от предыдущей практики, они не выколют себе вилкой глаз. Зачем так рисковать - при пятидесятипроцентной-то вероятности?

В реальности неабсолютно полная доказанность не означает полной недоказанности, как обстояло бы дело в математике. А именно в такой последней формальной, абстрактной постановке и берут следствие неабсолютной доказанности агностики. Разница, конечно есть. В математике доказанность означает полную достоверность, кроме которой ничто не принимается во внимание, просто отсутствует. В знаниях же о реальности появляется другое понятие: большая или меньшая надежность или вероятность полученного вывода, заключения. Все мы знаем, что реально качества, в том числе надежность, имеют градацию, бывают разной силы, причем меняются непрерывно, а не скачками от наличия до полного отсутствия. Те, кто отрицает информативность не совсем достоверного доказательства в реальности, поступают так, как будто этих непрерывных изменений качеств нет, как будто мир кардинально меняется от точки к точке в отношении силы и вида воздействия на обстоятельства и результаты нашей деятельности, на происходящие события, так что знание об одной точке как будто совершенно ничего не говорит о соседней и бесполезно для деятельности с ней. А это опровергается всем опытом человечества. Такой скачкообразности мы как раз никогда и не видели, а это что-нибудь да значит. Весь опыт говорит, что в природе существует некоторая относительная устойчивость: малые изменения обстоятельств обычно мало меняют последствия. Это вывод о реальности происходит не из абстрактного предположения о возможности всего и даже не из какого-то специально предпринятого опыта, а из всей человеческой практики. Фактически это есть эксперимен­тальный факт более обоснованный, чем какой-нибудь конкретный закон Ома. Если бы этого не было в какой-то степени, наша жизнь была бы просто невозможной. Наличие же - при дополнительном сглаживании эффектов воздей­ствий конечной нашей чувствительностью, см. [7, 8] - позволяет нам удерживать связь последовательных событий и с некоторой надеждой и основанием опираться на не слишком далекие экстраполяции. И именно это означает вывод диалектического материализма о наличии объективно­го содержания в знаниях и относительной истины в теориях.

Подчеркиваю особую, принципиальную конструктив­ную важность небесконечной требовательности субъекта (и вообще всего ощущающего) к точности результата. Без этого качества переход к другой точке радикально менял бы ситуацию, и никакая экстраполяция не была бы продук­тивной. И знание надо понимать не абстрактно-объективно, отрешенно от отношения к субъекту, вне связи с его делами, а деятельностно, именно как опору для результативной деятельности, в которой совместно задействуются, эффектив­но принимают участие как свойства объекта, так и субъекта. На самом деле по-другому знание и понимать-то невозмож­но, а это невозможное и ненужное абсолютное как раз и используют неосознанно-метафизически путаники-агностики и выдают свое «не знаем, нельзя» в качестве последнего - и не нужного, не интересного нам, не касающегося нас - слова. Диалектика абсолютной и относительной истин вынесла им свой взвешенный приговор.

А если мы все же попадем под превосходящее наши сглаживающие способности воздействие, то все же есть некоторые свидетельства, что это бывает далеко не всегда, не ежесекундно, так что знание о прошлом - ином - не совсем никчемно. Люди же, полностью отвергающие обоснован­ность и полезность всякой экстраполяции, то есть любой опоры на прошлый неполный опыт, сами в этом утвержде­нии основываются на неограниченной экстраполяции (неполноты знания), да к тому же при наличии множества явных, жизненных контрпримеров.

Во всяком случае, вряд ли кто станет возражать против утверждения, что он сам знает больше, чем амеба и даже чем ребенок (отбросим на время кокетничанье относи­тельно разнокачественности их знаний и невозможности их сравнивать). Но это утверждение означает, что знание может расти. Утверждение из того же ряда - например, что воробьи на Луне не водятся - тоже не вызовет возражений у нормального и не совсем темного человека. Но философ, утверждающий о бесполезности знаний, об их ненакоплении, о невозможности применить их в другой ситуации, о радикальной важности не исключенной возможности всему пойти в следующий момент прахом, стерев все наши «знания» одним махом, важности, которую мы вроде бы обязаны учитывать каждую секунду и ни о чем другом не говорить и не думать, - почему-то тоже считается нормальным человеком и, более того, даже почтительно уважаемым за смелость и оригинальность ума, которыми он еще и бравирует, на что в общем-то в наше время, если говорить серьезно, смешно и досадно смотреть.

Теперь вернемся к вопросу об одинаковом отношении к альтернативам. Так разве мы, зная многое о реальности, например, о жизни, распорядке и привычках человека, при необходимости с ним встретиться будем бесконечно широко гадать, например, попробуем искать этого человека на луне? Ведь так получается у тех, кто отвергает реальную полезность знаний, ссылаясь на априорную возможность радикальной ошибки! Конечно никто и никогда, будучи в здравом уме, так не поступит. (Во избежание недоразумений замечу, что я рассматриваю здесь только случай здравого ума.) Отвергать полезность любых не абсолютно доказанных знаний - это значит отвергать весь опыт и реальную практику жизни. Когда мы хотим вернее встретить какого-то человека, мы идем туда, где он обычно бывает в это время. Применяем нечто вроде интуитивной вероятностной оценки. Такого же рода - вероятностная - оценка приложима и к итоговой оценке действительности или выдуманности религиозных представлений (суеверий). Об их действительности убедительно не говорит ничто, в то время как процесс ее человеческого происхождения явно, отчетливо и бесспорно виден во всех его фазах и особенностях. Поэтому процесс возникновения религиозных представлений явно был естест­венным человеческим, и ни о какой боговдохновенности не может быть речи. Этот вывод не доказан абсолютно строго - как в математике, - но все же доказан так основательно, что для знающего обстоятельства человека никаких сомнений быть не может. Вероятность наличия сверхъестественных сил равна нулю, религия оказывается ошибочной ветвью на древе познания, появляющейся в гнетущих и малопонятных усло­виях жизни и поддерживаемой определенными социальными силами и обстоятельствами. И это твердое мнение - вовсе не вера, подобная слепой или гадательной (на всякий случай!) религиозной, а ожидание, основанное на знании предыдущей истории и практики и экстраполированное в будущее на основании того же знания.



 
2007-2017. © В.Б. Губин - собрание книг автора.
Для связи с администрацией используйте форму обратной связи